Анатолий Болгов

Поэзия

39. МАНЮСЕНЬКИЕ СБОРНИЧКИ

Критика срезов или порезы на душе

Видеоклип - Lacrimosa. Моцарт
Звуковая дорожка: Ванесса Мэй - скрипка, Дживан Гаспарян - дудук

I. Срез. Реквием дождя, тумана и дыма

О, реквием дождливой непогоды,
Торжественность рождения кончины
На трауре дряхлеющих основ.
Иду во тьму по суше и по водам,
Рублю сады, лущу из них лучины
И освещаю тайну вещих снов.

Тревожен миг по ведам из видений,
Печальны были будущих столетий
У бездны плача в омуте утрат.
Всё как всегда, мечту заменят деньги,
Где кнут и пряник для кандальной клети
И новый день, как водится, с утра.

Вопрос о вечном был очеловечен
Моральным кодом в зверской круговерти,
Где в каждой догме признаки тюрьмы.
И мы взвалили тяготы на плечи,
Кресты ли, крылья вечности и смерти,
Быть может, счастье звёздной кутерьмы.

Реви и плачь в разбитые корыта,
Накрой елеем трещины на днище,
Залей слезами зёрна в жерновах.
Мели Емеля, истина сокрыта.
Быть может, Бог её не в душах ищет,
Где правда с ложью прячется в словах.

Терзай их так, чтоб время онемело,
Просей сквозь думы буквы с запятыми,
Глотая сонный воздух на заре, -
Познаешь коду для души и тела,
Бессмертный бег в тумане или дыме,
И это для сомнений лазарет.

Итог известен в мире повторений,
На череде расколов и смешений -
Ученье свет, но там виднее смог:
Законы жизни в постоянстве трений.
В том действе смысл божественных решений,
А двойственность мой дух познать не смог.

Речам любви, что выросли из вёсен,
Дано веленьем силы междометий
Горохом крика биться по тоске,
Но то биенье воздуха у дёсен
Даёт увидеть пламя в тусклой меди
И золото в обычнейшем песке.

Да, я грущу и, мучимый стихами,
Касаюсь букв, их бурных омовений,
Быть может, в той беде лучится Бог.
Желаю то, чтоб мой словесный камень
Упал звездой в распятие забвений
И в тихой крови вылежаться мог.

О, реквием в устое совершенства,
Дающий благо для моих успений
И стелющий для плоти мягкий мох,
В последний час даруй мне голос женский,
За ним дудука ангельское пенье,
Потом последний во вселенной вздох.

Меня забудут, но останусь в шуме
Густого камыша у дельты Дона,
В бурлении молекул сточных ям,
А птицы скажут - он ещё не умер,
И чует время приближенье стона
В заливистой усладе соловья.

2015. 2017

II. В малых дозах яд полезен?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . «Текст этот (смотрите выше «Срез…» – А.Болгов)
. . . . . . . . . . . . . . . . . . видится как своеобразное (причем непрерывное и сплошное)
. . . . . . . . . . . . . . . . . . заклинание.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . И да извинит автор, мне он показался довольно эклектичным».
. . . . . . . . . . . . . . . . . . Из слов литературного обозревателя.

Критик слов спросил меня –
Где беру сумбур эклектик,
Что на звёздных простынях
Режет эллипсы эклиптик.

Где беру потоки слов
Для волшбы и заклинаний,
Чтоб талдычить гимн ослов
Для любви с огрызком знаний.

Я б ему ответил где,
Да прилипла злая рифма.
Ляпнул - в Пизе, аль в Чите,
Может под секретным грифом.

В Риме ли, Караганде -
Всё едино и неважно.
Мне бы ёрничать в беде
Смачно и многоэтажно.

Из болота сделать пляж,
Кто ещё на то способен.
Эх, надену камуфляж,
Подкачу к его особе.

Пропою простецкий стёб
Про любовь в краю разлуки,
Чтоб он уши распростёр
От нирваны до разрухи.

Чтоб его слеза легла
С каплей пота на ланиты,
И рождённая игла
Уколола бы – иди ты

То ли лесом, то ли в сад.
То ли Толика лелеять …
Вот такая жизнь лиса
Или та овца, что блеет.

Дальше нив, степей и гор,
Где пасут стада макары,
Шёл бы он, в сужденьях горд,
Пить отраву божьей кары.

А за ним и я хлебну
Зелье из критичных ядов.
Лягу с песнями в копну,
Встречу смерть, она там рядом.

Встречу Бога, он спасёт,
Если чёрт не забалует.
Скажет рай – ты наше всё –
И задушит в поцелуе.

2017

III. Первый день после сожжения рукописи

В душе всю ночь горели корабли,
Готовые к открытию миров,
Гудела смерть, отбрасывая блик
На кодлу растревоженных воров.

Огонь сомнений выкрал паруса,
Сгорел в беде рангоут, такелаж.
Взлетела пристань дымом в небеса,
За ней ушёл весёлый экипаж.

Оплавлен остов памятных мостов,
Зола и слёзы в горе от ума.
К чему мне этот пепельный настой?
Для счастья. В нём есть солнечный алмаз.

Июль 1994

IV. Второй день после сожжения рукописи

Всю ночь пылал на казни Илион
В большом костре Гомеровского плача.
Горел мой труд, ценой на миллион,
На миллион коней, где каждый кляча.

Умчался в небыль огненный табун,
Который стал бы вам данайским даром.
Как смерть, я принял тайное табу
Под едкой пыткой буквенных ударов.

Насколько долог будет мой зарок?
Не знаю. Не ответят даже фебы.
Но дан мне богом праведный урок
За наглую попытку прыгнуть в небо.

Июль 1994

V. Третий день после сожжения рукописи

Терзай себя, скорби по мне, гитара,
Я сердце опалил до немоты.
Давай с тобой расплачемся на пару,
Зальём рыданьем тощие мосты.

Уймись, тоска, хотя бы на мгновенье,
Уймись на жизнь. О, боже, помоги.
Твоей струной тропинкой Толя-Веня
Играет блюзы смерти у могил.

Две трещины строкой прошли по деке,
Легли отрезком раны от битлов.
Скажи, моя подруга, в коем веке
Мне станет от сомнения светло.

Сыграй мне напоследок ту из песен,
Где солнце поднимается в тиши.
Ты помнишь всё и знаешь, сколько весит
Оторванный кусок моей души.

Я дал зарок быть странником молчанья,
Прости меня, родная, и поплачь.
Пойду дорогой боли к одичанью.
Прости, что для любви рождён палач.

Июль, 1994. 2011

VI. 5370-й день после сожжения. Пятнадцать соловьёв из плена

Кинжалом полоснув по шее,
Я сладко улыбался боли.
Мой крик затих, свернулся в шелест,
Он кровью вытекал на волю.

Апрель, зацеловав капели,
Сосулек обсосав ножи,
В больничной простыне купели
Своей водой вернул мне жизнь.

Пятнадцать лет, не зная песен,
Прожил я, укрываясь жестью.
Мне мир стал невозможно тесен,
Сжимая сердце ржавой местью.

Пятнадцать соловьёв из плена,
Проклюнув крыши старый лист,
Своим прощеньем на коленях
Вернули выстраданный свист.

2009

VII. Из домашних заготовок

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . «…Хвалу и клевету приемли равнодушно
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . И не оспаривай глупца…».
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . А.С. Пушкин

1. Ответ критикессе

Забиваю словесные сваи
На пределе аорт организма.
Рифмоплётством вы это назвали,
Словоблудием и онанизмом.

Напишу ли про море и дали,
О песочной нирване лагуны,
Про туземок с лианами талий,
Всё равно я услышу – да лгун вы.

Может мне написать про овалы,
Что лилово украсили очи,
И про ночи в страстях небывалых,
Что б услышать тупое: не очень.

Что ж, оставлю для вас эту участь
Раскалять хрустали внутривенно,
Но скажу откровенно, не мучась, -
Вы в поэзии венная пена.

2014

2. Ответ критику

Поезжайте, приятель мой, в Пи́зу
Распаляться там яркой вороной.
Оплачу вам шенгенскую визу
Только в Пи́зу я, но не в Веро́ну.

Букву «д» помещу в дальнем слоге,
Ударение там же на гласном.
Дай вам бог упоенья в дороге,
Дай вам смазки в скольжении классном.

2012

VIII. Собирание стихотворений 7

Нижеприведённое стихотворение читает Виктор Астраханцев:
https://www.chitalnya.ru/work/1538420/

Никогда не говори нет, старайся быть дипломатом из приведённого мной ранее анекдота. Не зарекайся от … Да вы сами знаете от чего. Как всякий жадный до денег режиссёр я решил продолжить комедию и описать ещё одного индивидуума, завалившего меня своей писаниной. Скажу о Небесном Ознобе.
Интересный псевдоним у этого оболтуса в трясине поэзии, я бы сказал – предельно возвышенное клеймо, поэтому немного комично выглядит оно в моём понимании движения галактик в пространстве и буковок в тексте. Когда я впервые услышал такое наименование поэта, у меня родилась идея сделать и себе клона под названием Словесный Понос, как-никак, очищение души от всяческого мусора есть нормальный физиологический процесс здорового духа. Как человек, Небесный Озноб показался мне интересным сумасшедшим. Во-первых, перечёл почти всех поэтов, можно сказать, всех времён и народов, во-вторых, многим написал посвящения в стихотворной форме, в третьих, запомнил массу строф и сыплет ими, где ни попадя. Часто пользуюсь кладовкой его памяти, хотя там, как и интернетовских поисковиках, рухляди навалом, но есть и дорогущие раритеты. Например, в последнем разговоре, где Небесный Озноб поведал мне о своих обидах, нанесённых ему критиками от поэзии, которые обвинили «гусиную кожу» (так про себя я называю Озноба) в примазывании к великим именам, я обратил внимание на его грязные ногти и засаленные волосы и сказал:
Понимаешь, Озноб, критики, как и поучители в деле поэзии весьма недалёкие люди, пользующиеся десятком, может быть, несколькими десятками схем, при исследовании фигуры речи, при этом природой, если хочешь, то назови это космосом или Богом, их рассыпано в пространстве и времени неисчислимое множество, мало того, каждый день идёт их прибавление. Поэзии невозможно научить, разве, что только грамотному построению буковок и знаков препинания в определённом критиканским и учительским схематизмом порядке. Вспомни, как некоторые умники гнобили при жизни А.С. Пушкина, дербаня его произведения: ведь они считали нынешнее Наше Всё, дай бог, третьим по силе поэтом среди живущих. И где эти словесники, кудесники русской речи? В своих смелых выводах могу и ошибаться, но одно знаю точно и нагло обращаюсь к тебе: неопрятный вид поэта обязательно отразится и на его строфах. Представь себе рифмы с грязными ногтями и пахнущие терпким потом строчки. Бррр! Как там у Пушкина о красе ногтей?
Небесный Озноб без всякой заминки привёл эти строчки:
«ЕвгенийОнегин», глава I, строфа 25,
Быть можно дельным человеком
И думать о красе ногтей.
К чему бесплодно спорить с веком?
Обычай деспот меж людей.
Второй Чадаев, мой Евгений,
Боясь ревнивых осуждений,
В своей одежде был педант
И то, что мы назвали франт – и продолжил далее - знаешь, Толян, хочу подарить тебе свой опус, где есть некое касание этой темы, но хочу, чтоб ты оставил в целости и сохранности название.
Я прочёл выданную мне бумажку, очень похожую на туалетную, и выдвинул своё условие, мол, хочу втиснуть туда в виде эпиграфа строфу Пушкина, на что получил улыбчивое согласие кариесных зубов Озноба.
Да вот этот стишок с первозданным названием:

Спорная штука

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . «…Быть можно дельным человеком
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . И думать о красе ногтей.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . К чему бесплодно спорить с веком?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Обычай деспот меж людей.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Второй Чадаев, мой Евгений,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Боясь ревнивых осуждений,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . В своей одежде был педант
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . И то, что мы назвали франт...».
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . А. С. Пушкин, «Евгений Онегин».

Который год с напраслиной упорной
Пытаюсь будни в сказку облачить,
Но каждый раз в моём словесном порно
Дерьмом искрят кастальские ключи.

Казалось мне, в никчемности безволий
Поэт на путь страданий обречён:
Питать себя огнём вселенской боли
И скорби гладить ласковым лучом.

Одна стезя – писать стихи о горе,
Дождём успений литься по судьбе,
Стоять над бездной гордым осокорем,
Пытаясь клянчить счастье у небес.

Будь проще – получил шлепок в ответе –
Умей зерно от плевел отделить,
Негоже парусам не чуять ветер
И с кораблём топтаться на мели.

На твой призыв, который приворотен,
Любить и холить искренно себя,
Отвечу лаем сук из подворотен,
Когтями кошек, что во тьме шипят.

Затем пиликну птенчиком из рая
И соглашусь, нисколько не скорбя,
Когда земля, от слёз беды сырая,
Меня похитит нагло у тебя.

Беги, вертись, разбрызгиваясь в деле,
Лаская тело и красу ногтей.
Любить предельно мир умеют те лишь,
Кто есть здоров в труде и суете.

Такие вот дела, братцы-читатели, критики-учителя. Всё-таки, я вас люблю и, похоже, без вас нет и моего бултыхания в океане поэзии. Но для того, чтоб мне не погибнуть в пучине, надобно приобрести парусную яхту, а для этого нужны деньжата, потому бизнес предложение о покупке принадлежащих мне стихотворений остаётся в силе. Поспешайте, пока продаю их дёшево. Позднее, на аукционах они пойдут по баснословной цене, но тогда меня не будет, и на яхте будут шлындать совсем другие люди.

IX. Собирание стихотворений 8

Знаю-знаю, любезный читатель, о твоей усталости от моей писанины, но лебезю перед тобой с большой надеждой на твоё терпение.
Как говорится, закончим наше общение на мажорной ноте, обнимемся и расцелуемся, но прочти, пожалуйста, мой последний писк. Придавили меня интернетные гады, обвиняют в плагиате, мол, Веня Лайнен - это он, Эдуард Нуфимович Вертухайнен, другой донимает мою душу и кричит, что Арсений Лесной – это он, Виктор Наполеонович Кутузкин, а третий бубнит про своего Небесного Озноба. Устал от этого донимательства и качания литературных прав и, естественно, денежного эквивалента к ним из моего кармана. Вот дурачьё, не знают, что моя мошна набита драгоценностями, да только они не для их кармана, точнее, головы. Там миллиарды галсов, а один галс равен одному образу. Биржевой валюты там отродясь не водилось, разве что шелестели и перешёптывались в юности юксы и тугрики.
Прочитав нижеприведённый опус, многое прояснится для тебя, читатель, так пестуемый воображением моих полушарий.

Без меня всё пухнут альманахи

Вдоль дороги мёртвые сугробы догорают в солнечном костре.
Обгорел я в жизненной утробе, отравился ядами от стрел.
Ловкий снайпер их пускал словами, закадычный недруг мой и друг.
Так, обычно жил я между вами, то ли обруч, то ли звёздный круг.

До меня поэтов много было, и при мне бахвалилась ботва:
От зари на яблоках кобылы до заката пенился отвар.
Опьянённый бегом буйной доли, на одежде пыль твою неся,
Я любил тебя, страна, до боли, а любить без горечи нельзя.

Много странствий, много в них и водки, проблевался буквами сполна.
Ох, ты горе, жёлчь на утлой лодке, где все щели пробует волна.
Что ответишь, сказочник небесный, о молчанье тайну расскажи.
Помнишь ливень, тот потоп отвесный, где тонули щепки у межи.

Я бродил божественным напитком, над которым бредила оса,
Но прокис в расстрелянной попытке отпечатать сны на небесах.
Без меня распухли альманахи, жил с печатью, как поэт - ты лох,
Был отправлен правящими на хер, был отравлен и душой оглох.

Помню, от обиды я согнулся, на семь бед ещё одна беда:
Много видел я на свете гнуса, но удара в дых не ожидал.
В злой хандре спалил свои тетради на июльском плачущем костре.
Не жалейте песен, бога ради, жалость бьёт меня ещё острей.

Все пятнадцать лет себя курочил, много пил и только лишь читал,
Остро помня то клеймо, как росчерк: ты, говно, маститым не чета.
Так, обыкновеннейший ублюдок у четы прославленных семей,
Ты вонючка на роскошном блюде. Стихотворить более не смей.

Налетело время технологий, виртуальный мир меня настиг.
Всё, не нужно целовать всем ноги, чтобы напечатать в небе стих.
Славлю откровенную стихию, весь шальной и буйный интернет,
Кланяюсь писавшему стихи мне, каждому пятнадцать раз в ответ.

Будь ко мне, читатель, благосклонен, не кори, я совесть не пропил,
Ухожу по жизненному склону и пилю на сердце свой пропил.
Всё приму: междусобойчик кланов, сладких слов любой подхалимаж,
А за то, что сделал кучу клонов, хоть убей и по стене размажь.

Не обижусь, поклонюсь и снобу, всё равно восстану я весной.
Что люблю, к Небесному Ознобу призовёт признанием Лесной. *
Если нужно, моюсь в римской терме, чтобы снять с нарывов дикий стон,
Веником хлещусь я в Пародерме, а стихи пусть пишет Аласто.

Всё так просто, словно зёрна просо, падают стихи в осенний бал,
Их ласкает буквой тихий Проста, свежим ветром балует Баал.
Да я русский, из венедов «лайнен», да я серб, Горотичем творю.
Да, еврей я, что судьбой облаен. Я бессмертник и трава горюн.

Есть поэты: мой Есенин - Волга, вечный Пушкин - русский океан,
Ну а автор этих строчек, Болгов, маленький ручей, но не обман.
Я рубцами стану у Рубцова, мне Высоцкий тайну прохрипит,
И звездой от пламенного Цоя я уйду в неистовство рябин.

2011. 2012

* - Небесный Озноб, Арсений Лесной, Пародерма, Антон Проста, Ветер Баал и Веня Лайнен - мои псевдонимы на Стихи.ру.
Анатолий Аласто – на Рифме2
Веня Лайнен и Горан Горотич - в Избе-Читальне.
Веня Лайнен – на Литсовете

После многочисленных нападок на меня я постарался закрыть всех своих клонов, да не сумел укоротить некоторых на Стихи.ру, так как забыл напрочь пароли, а вот в Избушке быстро прихлопнул Веню Лайнена и Горана Горотича.
Признаюсь, что теплится мысль ещё побаловаться клонированием и назвать этого выкидыша каким-то звёздным именем, допустим, Регул-Альдебаран, точнее, РеГул АльдеБарана, то есть, Ревущий Гул Альде-Барана. Что такое Альде? Извини, Читатель, это мой секрет. Должен же он быть у меня.
А теперь давай обнимемся и почеломкаемся, только не сплёвывай после этого: мои объятия и слюни божественно волшебны.

Всю опусню под названием «Ёрничество или собирание стихотворений» можно прочесть здесь:
https://www.chitalnya.ru/work/1497958/